– Артем поживет с тобой временно, – сказал бывший супруг.
Коробки стояли в коридоре третий день, картонные, из-под бананов, с надписью маркером «Артем». Почерк Павла, крупный, с наклоном влево, как у левшей, которых в детстве переучили. Люда обходила их боком, каждый раз задевая бедром угол верхней коробки, и синяк наливался свежим поверх старого – желтовато-лиловым.
Бывший муж обещал приехать и лично эти коробки разобрать, но похоже, забыл про них и про сына, едва шагнул за порог.
Павел привез Артема в пятницу, без предупреждения. Просто позвонил в дверь, не по телефону, а в дверь, потому что на телефонный звонок можно не ответить, а тут никуда не денешься. Стоял на площадке, не заходя, смотрел чуть выше ее лба, он так делал, когда не хотел отвечать за свои слова.
– Артем поживет с тобой временно, – сказал он. – Ремонт у нас. Пыль, шум. Ему некомфортно.
За спиной маячил Артем с рюкзаком на одном плече: молния не застегнута, из щели торчал провод от зарядки. Люда сказала «заходи», и сын прошел мимо, не посмотрев, швырнул рюкзак в угол. Вытянулся он за лето так, что старые джинсы кончались выше щиколоток, а голос ломался, хриплый был, ни детский, ни взрослый.
Артем сутулился, прятал руки в рукавах серой толстовки с капюшоном, великоватой. Люда узнала ее сразу: Павлова, из тех времен, когда они еще жили вместе и по воскресеньям ездили на рынок.
Через два дня курьер привез коробки. Хмурый, уставший, он поставил их на площадке, протянул квитанцию, ушел. Люда внесла их в коридор, потому что больше некуда: квартира двухкомнатная, одна комната Сонина, вторая ее. Артем спал на раскладушке в Людиной комнате. Соня наотрез отказалась его пускать. И Люда не представляла, что делать теперь. Когда-то сын сам выбрал жить с отцом, бросив:
– Ты сама ушла, из-за тебя мы больше не вместе! Я с тобой жить не буду!
За эти несколько лет Люда смирилась с его отсутствием. И вот теперь Павел выкинул Артема, как игрушку, с которой наигрались.
На третий вечер Артем проговорился, что на самом деле случилось. Он сидел на кухне, ел макароны из кастрюли ложкой, даже не переложив в тарелку. Соня делала уроки за тем же столом, отодвинувшись к самому краю.
– Папа сказал, поживи у мамы. У них там детскую делают, – сказал он вдруг, не поднимая головы.
Люда мыла сковородку, но тут перестала тереть.
– Какую детскую?
– Ну, комнату. Для мелкого. У Кати живот уже вот такой.
Он показал руками круглое, большое, очевидное. Соня подняла голову от тетрадки, посмотрела на мать. Глаза у него были бабушкины, темные, внимательные. Люда выключила воду, вытерла руки о фартук, медленно, каждый палец отдельно.
– Понятно.
Вечером Люда позвонила Павлу. Он взял на пятом гудке, на фоне стучали приборы, кто-то смеялся.
– Мы так не договаривались, – сказала она ровным голосом, тем самым, которым на работе объясняла поварам, что кипяток разливают
аккуратно. – Ты обязан участвовать в жизни сына, ты его отсудил. Заберешь его в воскресенье.
– Конечно, я позвоню и приеду.
В воскресенье пришло сообщение: «Прости, не смогу, на следующей неделе точно приеду». Люда прочитала его у гладильной доски. Потом убрала телефон в карман и продолжила гладить школьную форму Артема. Привычки держат в строю, когда все остальное идет под откос.
А потом она услышала, как Артем на кухне сказал Соне грубо и требовательно:
– Подвинь тетрадки. Я тут теперь живу. И я старше, ты обязана слушаться!
Соня собрала стопку, прижала к груди, ушла к себе не оглянувшись. Щелкнул замок. Раньше она не запирала дверь.
Учителя звонили во время рабочего дня, и Люде приходилось говорить с ними при всей столовой. «Людмила Сергеевна, ваш сын не пришел в школу». «Людмила Сергеевна, Артем опять задирает одноклассников». Коллеги отводили глаза. Повариха Света однажды сказала:
– Опять?
Но не зло, скорее устало. Люда кивнула, положила телефон экраном вниз.
Артем на замечания отвечал одинаково:
– Папа разрешал мне иногда не ходить в школу. Пусть он мне запретит.
У Павла сын ходил по струнке, потому что Павел умел молчать так, что молчание становилось больше крика. Но Павла здесь не было, и Артем проверял, где кончается Людино терпение: каждый день заходил чуть дальше и проверял, сколько мать еще вытерпит.
Деньги для ребенка Павел переводил на карту Артема, ни рубля Люде не давал. Она раз попросила сына купить продуктов домой, но он тут же заявил:
– Это мои деньги, папа мне переводит. Не тебе.
Все изменилось во вторник вечером. Люда стояла на кухне, резала лук, когда Соня вышла из ванной, волосы были замотаны в полотенце. Артем шел навстречу с тарелкой. Они почти разминулись в узком коридоре, но Соня задела его локтем, случайно, бочком.
Артем развернулся и толкнул ее в плечо, коротко, сильно. Соня ударилась затылком о стену, осела на пол, но не заплакала, просто села, прижала ладони к затылку.
– Она сама полезла, – сказал Артем. Он не испугался и, похоже, не испытывал угрызений совести.
У дежурного врача сидели до позднего вечера. Ничего серьезного, к счастью, не было, просто ушиб. В такси Соня сказала тихо, глядя в окно:
– Мам, я его боюсь.
Люда обняла ее, прижала к себе. Что сказать? «Не бойся» — это вранье, как и я «Я разберусь».
Дома Артем сидел на кухне в темноте. Люда вошла, свет не включила.
– Ты тронул сестру. – Голос был сухой, короткий. – Если это повторится, пойду в опеку. Не потому что хочу, ты мой сын, я тебя люблю. Но я обязана защитить дочь.
Артем не ответил, просто поднялся, ушел в комнату, лег на раскладушку лицом к стене.
Люда позвонила Павлу, рассказала все: про толчок, про врача, про Сонин страх.
– Ну а что ты хочешь от меня? – спросил раздраженно бывший муж. – У нас тут тоже непросто. Ты мать, ты и должна найти подход, разберись.
Вот оно. Не «я разберусь», а «ты разберись». Я, мол, свое дело сделал: перевожу деньги на карту, как откупное, так чего же еще?
Люда нажала отбой, положила телефон на стол экраном вниз.
Соня стала спать с включенным светом. Люда заметила это не сразу, через пару дней: желтая полоска под дверью ночью. Потом заметила другое: стул. Обычный кухонный, с треснутой ножкой, который шатался, если сесть, но дверь держал. Соня подпирала им дверь своей спальни каждый вечер, в довесок к запертому замку. А утром убирала, рано, когда думала, что мать спит. Люда не спала.
Лежала, слушала, как дочь тихонько вытаскивает стул, несет на кухню. Маленький ритуал, которому не место в жизни ребенка.
А потом соседка Римма обмолвилась:
– Что у тебя дети, не ладят, что ли? Вчера днем кричали, девчонка плакала.
– Днем? Когда я была на работе? – машинально переспросила Люда.
«Интересно, что еще творится за моей спиной», – подумала она.
Ночью Люда встала, босиком прошла по коридору, зацепив мизинцем угол так и не распакованной коробки. Попробовала приоткрыла дверь сониной комнаты, но та не поддалась, замок и стул выполнили свои функцию.
Спина нашла стену в темном коридоре, и Люда прислонилась к ней. Пальцы сжались, ногти вдавились в ладонь. Это была горячая, тонкая боль.
Она уже знала, что сделает.
Утром Люда позвонила Павлу, но он сбросил после длинных гудков. Тогда она написала: «Нужно поговорить про Артема, срочно».
Сообщение прочитали, но ответ не пришел.
Люда нашла в социальных сетях страницу Павла. Та была пустая, зато страничка его новой жены Кати пестрела фотографиями: детская кроватка с бортиками в горошек, обои с облаками, плюшевый медведь с биркой на подушке. Подпись про то, что мебель собрали, осталось повесить шторы.
Люда смотрела на кроватку, на медведя, на облака. Детская для нового ребенка готова. А старый списан, передан на хранение, как зимние вещи в гардероб. Только следующий сезон не наступит.
Экран погас под пальцем. Люда посидела минуту, глядя на черное стекло. Потом встала, достала из шкафа дорожную сумку и начала собирать вещи сына: футболку, учебники, носки россыпью, кроссовки. Складывала аккуратно.
С полки в ванной сняла зубную щетку сына, стакан, шампунь. Задержалась, глядя на полку: осталась только Сонина розовая щетка и ее собственная, синяя.
Толстовку нашла на спинке кухонного стула. Серую, с вытянутыми рукавами. Свернула, положила в коробку сверху. Папина — папе и вернется.
Потом вынесла вещи к машине. Старая иномарка – единственное, что осталось после развода, не считая квартиры.
Люда ехала через весь район без радио, в тишине. Все мысли передумала ночью, перебрала, как крупу: эту оставить, эту выбросить. Осталось одно — поехать.
Коробки поднимала по одной, за три захода, лифт пах сыростью и чьим-то обедом. Люда поставила их у двери Павла, выровняла дыхание, позвонила.
Открыла Катя, молодая, с мягким лицом. Живот заметный, под домашней футболкой. На ногах тапочки с кроликами — тапочки Люда запомнила больше всего.
– Паша! – крикнула Катя вглубь квартиры.
Павел появился из комнаты в домашних штанах, босиком. Увидел коробки, и лицо стало таким, каким Люда видела один раз давно, когда он понял, что она знает про первую измену. Не испуг — досада человека, которого поймали на том, что он надеялся спрятать.
– Вещи Артема, – сказала Люда. Голос ровный, тон найденный ночью, у двери с кухонным стулом. – Я написала заявление в опеку. Что передал ребенка и не забираешь, что сын не ходит в школу, а моя дочь боится выйти из комнаты. Если через неделю не заберешь — подам. Разбираться будешь не со мной.
– Ты с ума сошла? Ты же его мать!
– А ты кто? Сосед? Ты его отец. Вот и будь им.
Павел потер лоб, посмотрел в потолок.
– Я не передержка для ненужных детей, – сказала Люда. – Толстовка твоя. Забери заодно.
Она развернулась, пошла к лифту. В кабине прислонилась спиной к холодной стенке. Разжала кулаки: ладони саднили, красные полумесяцы от ногтей поверх кухонных царапин.
Октябрь ударил в лицо мокрым ветром. На светофоре Люда посмотрела в зеркало, но плакать не собиралась.
Соня, когда вернулась с продленки, заметила отсутствие коробок и спросила:
– Мам?
– Поужинаем, – отрезала Люда.
Она готовила макароны. Соня черкала в альбоме, не спрашивала ничего. Люда достала Риммино варенье из-за круп, открыла. Пахло абрикосами и летом. Намазала хлеб, откусила. Забыла, когда в последний раз ела что-то просто так, для себя.
Вечером позвонил Павел.
– Ты понимаешь, что наделала? Катя в истерике, а ей нельзя нервничать.
Люда не ответила и положил трубку. Пошла к Соне. Дочь лежала в кровати, ночник горел, одеяло до подбородка.
– Можно?
Соня кивнула. Люда легла рядом, поверх одеяла. По стеклу стучали капли, мелко, настойчиво. Соня уткнулась лбом в плечо матери.
Павел окончательно забрал Артема через несколько дней. Приехал сам. Артем собрал оставшиеся вещи быстро, без единого слова, стоял в прихожей. В дверях обернулся.
– Мам…
– Что?
– Ладно, ничего.
Дверь закрыл без звука.
Катя родила через месяц с небольшим. В квартире Павла теперь был подросток в одной комнате, младенец в другой. Детская с облаками досталась малышу, Артем спал на диване.
Синяк на бедре у Люды сошел. На работе учителя перестали звонить посреди дня, Света не спрашивала: «Опять?».
Соня убрала стул от двери. Люда не отслеживала, просто однажды увидела его на кухне, у стола. Обычный стул, никакая не баррикада.
Артем звонил. Не писал, а именно звонил, редко. Люда брала трубку, говорила «Алло», а он молчал. Дыхание, звуки на фоне, однажды плач младенца. Потом она говорила: «Я тут». Он вешал трубку. Через неделю звонил снова, и Люда отвечала – каждый раз.
