Свекровь потребовала ресторан на 60 гостей. Я сказала одно слово — и она замолчала
Галина Петровна хотела пышную свадьбу для сына: шестьдесят человек, ресторан, живая музыка. Невестка сказала одно слово — и наступила тишина.
Блокнот появился в среду.
Галина Петровна положила его на кухонный стол ровно между сахарницей и блюдцем с сухим печеньем, открыла на первой странице и провела пальцем по списку. Шестьдесят имён. Некоторые были подчеркнуты дважды.
— Вот, — сказала она, не поднимая головы. — Я всё продумала.
Рита стояла у плиты, помешивая гречку. Лопатка скребла по дну кастрюли, и этот звук был единственным в квартире, потому что Лёша ещё не вернулся с работы.
— Шестьдесят человек, — продолжила свекровь. — Это минимум. Я даже ещё Зою Владимировну не вписала, а она ведь обидится.
Рита выключила плиту. Гречка слегка пахла подгоревшим. Она знала, что этот разговор будет. Просто не знала, что блокнот окажется таким толстым.
Они с Лёшей подали заявление на брак две недели назад. Тихо, без объявлений. Пришли в ЗАГС на Бутырской в обеденный перерыв — оба работали рядом, было удобно. Лёша держал её за руку, пока девушка за стойкой заполняла форму. Его пальцы были тёплыми и немного влажными.
— Двадцать седьмое июня, — сказала девушка. — Подходит?
Лёша посмотрел на Риту. Она кивнула.
На улице моросил дождь, поэтому они зашли в кофейню напротив. Лёша заказал американо, а Рита — чай с лимоном. Кружка была горячей, и она согревала о неё ладони, хоть май уже был тёплым.
— Скажем маме сегодня вечером? — спросил он.
— Давай завтра.
— Завтра воскресенье. Она придёт с пирогом.
— Значит, скажем за пирогом.
Он улыбнулся. У Лёши была привычка улыбаться только одной стороной рта — левой, будто правая не соглашалась. Рита знала эту улыбку четыре года. Ровно столько, сколько они были вместе.
Пирог в это воскресенье оказался вишнёвым. Галина Петровна принесла его в фольге, как всегда, поставила на стол, как всегда, и сказала: «Режьте, пока тёплый», — как всегда. Ей было пятьдесят семь лет, и она носила бордовые блузки, потому что муж когда-то
сказал, что ей идёт бордовый. Мужа не было уже восемь лет, а блузки остались.
Лёша сказал ей о свадьбе между вторым и третьим кусочком пирога. Просто сказал, что они подали заявление и что дата — двадцать седьмое июня.
Галина Петровна положила вилку. Аккуратно, параллельно краю тарелки.
— Лёшенька.
— Мама.
— Двадцать седьмое июня. Это через пять недель.
— Да.
Она перевела взгляд на Риту. Глаза свекрови были светло-карие, почти янтарные, и когда она так смотрела, не моргая, в них было что-то кошачье, как у терпеливо ждущей кошки.
— А когда вы собирались мне сказать?
«Мы говорим тебе сейчас», — ответила Рита.
«Две недели после подачи заявления.»
«Мы сами сначала хотели привыкнуть к этой мысли.»
Галина Петровна ничего не сказала. Она взяла вилку, отрезала кусок пирога, но не положила его в рот. Она держала его в воздухе.
«Хорошо», — сказала она. «Хорошо.»
И в тот вечер она больше не сказала ни слова о свадьбе. Но, как оказалось, она завела тетрадь уже на следующий день.
Рита работала координатором по логистике в небольшой транспортной компании возле Павелецкой. Её зарплата составляла сорок восемь тысяч рублей, это было немного, но стабильно. Лёша зарабатывал больше. Он был инженером в проектном бюро, но «больше» значило семьдесят тысяч, а не семьсот. Съёмная однокомнатная квартира в Бибирево, до метро двадцать минут пешком, и балкон, куда помещался только один стул.
Они не были бедными. Но у них и не было лишних денег.
Они хотели небольшую свадьбу. Рита мечтала о чем-то простом: расписаться, пообедать с самыми близкими в каком-нибудь кафе, всего около десяти гостей. Мама Риты жила в Калуге и приехала бы с отчимом. Её подруга Женя. Друг Лёши Паша с женой. Мама Лёши. Может
быть, ещё два-три человека.
Она говорила об этом с Лёшей, и он был согласен. Он кивнул тем же левым уголком губ.
«Мне не нужен цирк», — сказала Рита. «Мне нужен ты и нормальный обед.»
«Я согласен.»
И всё было решено.
До среды.
Галина Петровна стояла в прихожей, ещё не сняв своё бежевое пальто, когда достала тетрадь из сумки. Рита только что открыла ей дверь.
«Я ненадолго», — сказала свекровь. «Чая не надо.»
Но она прошла на кухню, села и открыла тетрадь.
«Вот», — начала она. «Это мои коллеги. Бывшие коллеги. Кадры, бухгалтерия, плановый отдел. Нас было двенадцать, и мы до сих пор созваниваемся.»
Рита молча села напротив неё.
«Вот родственники. Тётя Валя из Тулы, она уже спрашивала. Дядя Женя и Наташа. Кузины: Оля, Света, Маринка. Маринка в Воронеже, правда, но она приедет, я знаю.»
«Галина Петровна…»
«Подожди. Вот соседи. Нина Фёдоровна, Тамара с пятого этажа. Они помогали, когда хоронили твоего свёкра. Мы не можем их не пригласить.»
Свекровь подняла голову. На кухне пахло остывающей гречкой и немного хлоркой от вымытого пола. За окном шумел проспект.
«Шестьдесят человек», — повторила Галина Петровна. «Это не прихоть. Это люди, которые знают Лёшу с рождения. Люди, которые поддерживали меня, когда умер Витя. Люди, которых мы не можем обойти стороной.»
Рита посмотрела на список. Почерк свекрови был мелким, наклонным, с завитушками на некоторых буквах. Школьный почерк, подумала Рита. Или привычка, которую невозможно стереть.
— Я нашла ресторан, — продолжила Галина Петровна. — «Берёзка» на Дмитровке. Зал рассчитан на восемьдесят, но могут устроить на шестьдесят. Банкет, три блюда, живая музыка. Четырёхъярусный торт с лебедями.
— С лебедями, — повторила Рита.
— С лебедями. Красиво.
Рита встала. Она подошла к плите и переставила кастрюлю с одной конфорки на другую. Не потому что это было нужно. Просто её рукам хотелось двигаться.
— Сколько это стоит? — спросила она, не оборачиваясь.
— Я спросила. По нынешним ценам, на шестьдесят человек, с музыкой и тортом — примерно четыреста пятьдесят тысяч.
Рита обернулась.
— Четыреста пятьдесят тысяч.
— Можно дешевле без живой музыки. Но Лёше нравится живая музыка.
— Лёше нравится гитара на кухне.
— Это другое.
Рита снова села. Она провела пальцем по краю стола. На столешнице был длинный след от ножа. Когда она нервничала, всегда цепляла его ногтем.
Лёша пришёл домой в восемь. От него пахло бензином и чем-то металлическим. Он поцеловал Риту в макушку, как обычно. Потом увидел на столе тетрадь.
— Это мамина?
— Угадай.
Он сел и пролистал её. Его брови поползли вверх. У него были густые тёмные брови, почти сходившиеся на переносице, и когда они поднимались, на лбу появлялись две глубокие складки.
— Шестьдесят человек, — сказал он.
— Шестьдесят.
— Тётя Валя из Тулы.
— И Маринка из Воронежа. Она приедет, твоя мама знает.
Лёша закрыл тетрадь. Потёр переносицу.
— Я поговорю с ней.
— Ты всегда так говоришь.
— Потому что я действительно всегда говорю.
— А потом всё равно делаешь, как она хочет.
Он промолчал. Не потому что нечего было сказать, а потому что она была права, и они оба это знали.
Рита убрала тетрадь в ящик стола. Положила сверху полотенце. Как будто это могло помочь.
На следующий вечер позвонила Галина Петровна. Рита была в ванной, чистила зубы. Телефон вибрировал на стиральной машине, на экране светилось имя свекрови.
Она сплюнула пасту, вытерла рот тыльной стороной ладони и ответила.
— Риточка, я ещё подумала.
— Добрый день, Галина Петровна. Уже вечер, но ладно.
— Ресторан «Берёзка» свободен в субботу. Двадцать седьмое — суббота, очень удобно. Я могу завтра внести залог.
— Нет.
— Что значит «нет»?
— Не нужно вносить залог.
— Почему?
— Потому что мы с Лёшей собирались сделать маленькую свадьбу. Десять человек. В кафе.
На линии повисла тишина. Рита слышала где-то за стенкой у свекрови телевизор. Какое-то ток-шоу, приглушённые голоса.
— В кафе, — повторила Галина Петровна.
— Да.
— Десять человек.
— Может, двенадцать.
— Рита. Мой сын женится один раз.
— Я тоже выхожу замуж один раз. И мне не нужны лебеди на торте.
Свекровь немного помолчала. Потом тихо, но твёрдо сказала:
«Я думала, ты поймёшь. Витя не дожил до этого. Он так хотел увидеть свадьбу Лёши. И если я не могу его пригласить, пусть хотя бы будут люди, которые его помнят.»
Рита оперлась о холодную плитку в ванной. Ноги казались ей тяжёлыми.
Этого она не ожидала. Она не думала, что за тетрадью и лебедями стоял уже не живой человек.
«Галина Петровна, — сказала она. — Я вам перезвоню.»
И она повесила трубку.
В ту ночь она легла рядом с Лёшей и смотрела в потолок. Уличный фонарь рисовал на нём полосу, и она дрожала всякий раз, когда мимо проезжали машины.
Лёша спал на боку, повернувшись к стене. Дышал ровно, слегка посвистывая на каждом выдохе.
Рита думала.
Четыреста пятьдесят тысяч. Это почти вся их финансовая подушка. Деньги, собранные на первоначальный взнос по ипотеке. Больше года они копили понемногу, отказывая себе в отпуске, новых сапогах для Лёши — он ходил в старых, с треснувшей подошвой, залатанной изолентой — и выходных ужинах в ресторанах.
А Галина Петровна хотела потратить это на один вечер.
С лебедями.
Но она не знала про ипотеку. Им они не сказали. Каждый раз Лёша отмахивался: зачем грузить маму, сами справимся.
А теперь его мама составила список из шестидесяти человек, потому что хотела, чтобы её покойный муж смотрел на сына глазами тех, кто его помнит.
Рита повернулась на бок. Натянула одеяло до подбородка. Пальцы нашли край наволочки и начали его мять, складывая в мелкие складки.
Зачем ей лебеди? Зачем ей три блюда? Зачем ей тётя Валя из Тулы, которую она никогда не видела?
Но в ушах Риты звенел голос Галины Петровны: «Витя не дожил до этого.»
И Рита не знала, что с этим делать.
Утром она позвонила маме.
Её мама жила в Калуге, в пятиэтажке на окраине, с отчимом Борисом, который чинил стиральные машины и молчал за ужином. Мама работала медсестрой в поликлинике и обладала низким хрипловатым голосом, как у женщины, долго уставшей, но не желающей этого показывать.
«Мам, свекровь хочет свадьбу на шестьдесят человек.»
«Ого.»
«В ресторане. С живой музыкой. С тортом с лебедями.»
«Красиво.»
«Четыреста пятьдесят тысяч.»
Пауза. Рита услышала, как мама что-то передвинула на кухне. Стакан звякнул о раковину.
«Кто платит?»
«Вот именно.»
«Она?»
«Она на пенсии, мам. Её пенсия — двадцать три тысячи. Плюс немного от репетиторства: она преподаёт математику.»
«Значит, вы.»
«Значит, мы.»
Мама вздохнула. Не тяжело, а так, как люди вздыхают, когда знают ответ, но хотят, чтобы дочь дошла до него сама.
«Ритка, ты с ней нормально поговорила?»
«Я сказала нет.»
«Нет — это не разговор. Нет — это стена. А сейчас ей не стена нужна.»
«Что ей нужно?»
«Чтобы ты услышала, почему она этого хочет.»
Рита сидела на подоконнике. Дверь на балкон была приоткрыта, в комнату проникала утренняя прохлада. Внизу дворник скреб лопатой по асфальту, хотя там нечего было скрести. Просто по привычке.
«Она сказала, что Виктор Павлович этого не дожил.»
«Вот видишь.»
«Мама, но это всё равно не повод тратить полмиллиона на банкет.»
«Нет, не повод. Но это повод сесть и поговорить. Не по телефону, не через Лёшу. Вы вдвоём. За чаем.»
Рита промолчала.
«Ритка?»
«Я думаю.»
«Думай. Только не затягивай. Свадьба через четыре недели.»
Она тянула три дня.
В четверг Галина Петровна прислала фото зала в «Берёзке». Белые скатерти, хрустальные бокалы, панно с берёзами на стене. Подпись: «Красиво, правда?»
Рита не ответила.
В пятницу свекровь позвонила Лёше. Он говорил в прихожей, тихо, но стены в однокомнатной квартире как бумажные, и Рита слышала каждое слово.
«Мам, мы решили сделать небольшую свадьбу… Нет, мам… Нет, я понимаю… Мама, подожди…»
Он вернулся в комнату, будто час стоял на ветру.
«Она плачет», — сказал он.
Рита сидела на кровати, подогнув под себя ноги. Она держала книгу, которую не читала уже двадцать минут.
«Лёш.»
«Что?»
«Сядь.»
Он сел рядом. Кровать скрипнула.
«Ты хочешь большую свадьбу?» — спросила она.
«Я хочу, чтобы мама не плакала, а ты не злилась. Это возможно одновременно?»
Рита положила книгу на тумбочку. Корешок вверх, страницы раскрыты веером.
«Я не знаю», — честно сказала она. «Но я попробую.»
В субботу утром Рита пошла к Галине Петровне.
Свекровь жила в Медведково, в двухкомнатной квартире на восьмом этаже. В лифте пахло старой резиной и немного ландышем — кто-то повесил освежитель воздуха на вентиляционную решётку.
Дверь открылась сразу. Галина Петровна стояла там в домашнем платье в мелкий цветочек и розовых тапочках. Без макияжа. Без бордовой блузки. Рита подумала, что впервые видит её такой. Беззащитной.
«Заходи», — сказала свекровь. — «Чайник горячий.»
Кухня Галины Петровны была маленькая, шесть квадратных метров, с жёлтыми занавесками и календарём позапрошлого года на стене. На холодильнике — магниты из Анапы и Кисловодска. На подоконнике стояли три горшка с фиалками, и земля в них была влажной — значит, она поливала их утром.
Они сели друг напротив друга. Чай был крепким, с бергамотом. Рита грела руки о чашку, хотя в квартире было тепло.
Блокнот лежал на столе.
Между ними.
«Галина Петровна», — начала Рита.
«Просто Галина.»
«Галина. Я хочу понять. Не спорить. Понять.»
Свекровь кивнула. Её пальцы лежали на блокноте, будто она прижимала к столу что-то живое.
«Когда Витя заболел, — начала она, и её голос дрожал, но она справилась с собой, — к нам приходили люди. Каждый день. Нина
Фёдоровна варила бульон. Тамара с пятого этажа приносила яблоки из своей деревни. Зоя Владимировна сидела с ним по вечерам, пока я ходила в аптеку.»
Рита слушала. Чай остывал.
«Когда его не стало, они пришли все. Все шестьдесят человек. Они стояли на этой кухне, в коридоре, на лестнице. И я поняла: вот что такое семья. Не кровные, а те, кто приходит.»
Её свекровь замолчала. Она смотрела в окно. Снаружи был двор: качели, песочница с синей окантовкой и тополь, который не спилили только потому, что жильцы написали коллективную жалобу.
«Я хочу, чтобы они пришли за радостью, — сказала Галина Петровна. — Хотя бы раз. Не на похороны.»
Рита поставила чашку на стол. Чашка была белая с тонким золотым ободком, и на краю был скол. Маленький, почти незаметный.
Она могла бы сказать: я понимаю, но у нас нет денег.
Она могла бы сказать: давай найдем компромисс.
Она могла бы сказать: это твоя мечта, а не наша.
Но она посмотрела на свекровь, на её руки, лежащие на тетрадке, на чашку со сколом, на фиалки на подоконнике — и сказала одно слово.
«Расскажи.»
Галина Петровна моргнула.
«Что рассказать?»
«Про каждого. Из списка. Кто эти люди. Почему они важны.»
Свекровь открыла тетрадку. Провела пальцем по первому имени.
«Валентина Сергеевна. Тётя Валя. Сестра твоего свёкра. Она отвела Лёшу в его первый школьный день, потому что мы с Витей оба работали и не могли пойти.»
Рита кивнула.
«Дальше.»
«Евгений Палыч. Дядя Женя. Он подарил Лёше велосипед на десятый день рождения. Зелёный «Кама». Лёша на нём проехал полгорода.»
Свекровь говорила, и с каждым именем её голос становился увереннее, как будто она вспоминала не список, а жизнь. Каждое имя было историей. Не длинной, иногда всего в два предложения, но живой.
Нина Фёдоровна, которая сшила Лёше костюм снеговика для школьного утренника. Тамара с пятого этажа, которая принимала его делать уроки, когда у них меняли трубы. Зоя Владимировна, которая научила его играть в шахматы и полгода нарочно ему проигрывала.
Рита слушала. И где-то на двадцатом имени поняла, что это не тетрадь.
Это был альбом.
Они просидели там два часа. Чай остывал, заваривался заново и снова остывал. Галина Петровна дошла до пятьдесят третьего имени, когда Рита подняла руку.
«Стоп.»
«Что?»
«Давайте честно.»
Свекровь застыла. На кухне стало тихо. Даже холодильник перестал гудеть, будто тоже ждал.
«У Лёши и у меня нет четырёхсот пятидесяти тысяч на банкет, — сказала Рита. — Технически есть. Но эти деньги — на ипотеку. На первый взнос. На квартиру, где мы будем жить. Может быть, с детьми.»
Галина Петровна медленно закрыла тетрадь.
«Я не знала.»
“Мы тебе не сказали.”
“Почему?”
“Лёша не хотел тебя обременять.”
Её свекровь опустила глаза. Её пальцы нащупали скол на чашке и задержались там.
“Я думала, вы просто не хотите большую свадьбу,” тихо сказала она. “Я думала, это прихоть. Что-то из этих современных вещей. Минимализм.”
“Это не минимализм. Это математика.”
Галина Петровна встала. Она подошла к окну. Спина была прямая, плечи слегка опущены. Рита увидела, как она сжимает и разжимает пальцы.
“Рита.”
“Да.”
“Мне стыдно.”
Рита не ответила сразу. Она встала, подошла и остановилась рядом. Она не обняла её. Просто стояла рядом.
“Не нужно,” сказала она. “Ты не знала.”
“Я должна была спросить.”
“Мы должны были тебе сказать. Лёша должен был. Я тоже. Мы все виноваты.”
Свекровь повернулась. Её глаза блестели, но она не плакала. Она держалась.
“Значит, кафе на десять человек?”
И тогда Рита улыбнулась. Впервые за всю неделю.
Она пришла домой примерно к обеду. Лёша сидел на балконе, на единственном стуле, листал что-то в телефоне. Сапоги с треснувшей подошвой стояли у двери; новых он так и не купил.
“Ну?” — спросил он, не поднимая головы.
“Сядь нормально.”
“Я нормально сижу.”
“Лёш.”
Он посмотрел на неё. Отложил телефон в сторону.
“Я была у твоей мамы.”
“Я знаю. Она написала.”
“Что она написала?”
“‘Пришла Рита. Мы разговариваем.’ И смайлик. Мама прислала смайлик.”
“Какой?”
“Цветок.”
Рита села на пол балкона, прислонившись спиной к перилам. Бетон казался холодным сквозь джинсы.
“У нас не будет свадьбы в ресторане на шестьдесят человек,” — сказала она.
“Я знаю.”
“Но мы сделаем что-то другое.”
Он ждал.
“Я ей это и предложила. Двор. Её двор в Медведково. Столы, как на День Победы. Длинные, сдвинутые, накрытые скатертями. Каждый из шестидесяти человек приносит одно блюдо. Одно. Самое лучшее. Тётя Валя принесёт свой холодец, Нина Фёдоровна — свои пироги, Тамара — яблочный пирог. Зоя Владимировна, наверное, принесёт что-то с творогом.”
Лёша посмотрел на неё. Брови ровные, морщины на лбу разгладились.
“Музыку,” продолжила Рита, “мы найдём что-то дешёвое. Или Паша привезёт свою колонку. У него хорошая. Торт испеку сама. Без лебедей.”
“Ты не умеешь печь торты.”
“Я научусь. У меня четыре недели.”
“Три с половиной.”
“Ну, три с половиной.”
Он помолчал немного. Потом сказал:
“А мама?”
“Плакала.”
“Сильно?”
“Нет. По-хорошему.”
В тот вечер позвонила Галина Петровна. Голос у неё был другой: не требовательный, не тихий, но какой-то новый. Рита не могла сразу подобрать слово. Потом поняла: благодарный.
“Риточка, я поговорила с Ниной Фёдоровной. Она сделает три вида пирогов. Мясные, с капустой и картошкой.”
“Отлично.”
“А Тамара сказала, что принесёт не только пирог, но и свой самовар. Настоящий, на углях, от бабушки.”
Рита улыбнулась. Она стояла на кухне, и гречка на плите пахла обычно, не подгорела.
« Галина Петровна. »
« Галина. »
« Галина. Мне нужна твоя помощь. »
« С чем? »
« Торт. Я не знаю как. Совсем. »
Свекровь засмеялась. Не громко, коротко, но это был настоящий смех. Не вежливый смех.
« Приходи в воскресенье. Я тебя научу. У меня есть рецепт Вити. Он любил медовый торт. »
Рита посмотрела на Лёшу, который стоял в дверях, слушал. Он улыбался.
Обеими сторонами рта.
В воскресенье Рита поехала в Медведково. Свекровь встретила её в бордовой блузке и фартуке. На столе были мука, яйца, банка мёда и масло в бумажной обёртке.
« Рецепт Вити, — сказала Галина Петровна, кладя на стол листок из тетради. Бумага была пожелтевшая, почерк мужской и размашистый. — Он записал его сам. Когда Лёше было два года. »
Рита осторожно взяла лист двумя пальцами, будто он мог рассыпаться.
« Медовик. Для Галки. Растопить мёд на водяной бане, не перегревать. Крем: сметана + сахар + ваниль, чуть-чуть. Тонкие коржи, восемь. Собрать вечером, чтобы ночью пропитался. »
Ниже, другим цветом, была приписка:
« Галка, не жалей мёда. Я серьёзно. »
Рита положила лист на стол. Провела пальцем по последней строке.
« Он был хорошим человеком », — сказала она.
« Да », — ответила свекровь.
И больше ничего не добавила.
Они месили тесто два часа. У Риты болели запястья, и на лбу появилась полоска муки, хотя она этого не заметила. Галина Петровна работала быстро и чётко, будто руки сами помнили движения.
« Тоньше, — сказала она. — Ещё тоньше. Корж должен быть как бумага. »
« Рвётся. »
« Не рвётся. Ты торопишься. »
Рита замедлилась. Скалка катала тесто медленно и ровно. Тесто поддавалось.
« Вот, — сказала свекровь. — Видишь? Терпение.»
Первый корж вышел кривым. Второй — чуть лучше. Третий — почти ровным. К восьмому Рита уже не считала; просто раскатывала, а Галина Петровна молча кивала.
На кухне пахло мёдом и горячим маслом. На улице стемнело. Они собрали торт, промазывая каждый слой сметанным кремом, и поставили его в холодильник.
« До утра, — сказала свекровь. — Он пропитается за ночь. Как Витя написал.»
Рита помыла руки. Вода была горячей, от неё пощипывало пальцы.
« Спасибо », — сказала она.
Галина Петровна стояла у раковины, протирала стол тряпкой. Движения были круговые, привычные. Она делала это тысячу раз. Десять тысяч.
« Рита. »
« Да? »
« Ты тогда сказала: ‘расскажи’. Впервые. Одно слово.»
« Да. »
« Меня никто до этого не просил рассказать.»
Рита не ответила. Она подошла, взяла тряпку у свекрови и сама закончила протирать стол.
Двадцать седьмое июня выпало на субботу, как и обещал календарь.
Утром Рита надела простое белое платье, без кружева и шлейфа, купленное на распродаже за три тысячи восемьсот рублей. Лёша надел синий костюм, который висел в его шкафу с защиты диплома, и новые туфли. Туфли купила Галина Петровна. Молча. Она поставила коробку у их двери и ушла.
В ЗАГСе церемония прошла быстро. Двадцать минут. Девушка за стойкой улыбнулась, когда они подписывали. Лёша поцеловал Риту, и его губы были сухими от волнения.
Потом они поехали в Медведково.
Двор Галины Петровны был неузнаваем. Четыре длинных стола, собранных из кухонных и письменных, накрытых белыми скатертями. На каждом стояли полевые цветы в банках из-под компота. Нина Фёдоровна расставляла пироги на подносах. Тамара с пятого этажа разжигала самовар. Дядя Женя привёз складные стулья на прицепе за своим старым Москвичом и расставлял их, командуя женой, которая его не слушалась.
Тётя Валя приехала из Тулы в шесть утра. Её холодец застыл в поезде.
Зоя Владимировна принесла шахматы. Она поставила набор на отдельный маленький столик.
«Для Лёши, — сказала она. — На удачу.»
Шестьдесят два человека. Двое пришли без приглашения: сосед с первого этажа, который просто увидел столы во дворе и спросил, можно ли присоединиться, и его жена, которая принесла кастрюлю борща.
Галина Петровна стояла у подъезда в своей бордовой блузке. В той же самой. Она была накрашена помадой, что обычно не делала. Она смотрела на двор, на столы, на людей, на сына в синем костюме и не плакала.
Музыку включили через колонку Паши. Первая песня была «Как прекрасен этот мир» Давида Тухманова. Потом кто-то поставил Антонова, и тётя Валя пошла танцевать между столами, держа пирог в одной руке.
Торт вынесли в девять вечера. Медовик. Восемь коржей. Без лебедей.
Рита разрезала его кухонным ножом, и крем вылезал между слоями, всё было неровно, и один слой немного съехал сбоку, но Галина Петровна сказала:
«Красиво.»
И это было правдой.
В одиннадцать вечера гости стали расходиться. Нина Фёдоровна унесла пустые подносы. Тамара выключила самовар. Тётя Валя заснула на складном стуле, а дядя Женя накрыл её своей курткой.
Рита сидела на скамейке у подъезда. Её туфли стояли рядом, босые ноги лежали на прохладном асфальте. Лёша принёс ей чай в пластиковом стаканчике и сел рядом.
Галина Петровна вышла из подъезда с мусорным пакетом. Она увидела их и остановилась.
«Не уходите пока», — сказала она.
«Мы не уходим», — ответила Рита.
Свекровь поставила пакет у контейнера и вернулась. Она села на скамейку с другой стороны от Лёши. Трое на одной скамейке. Двор уже опустел, только фонарь горел, рисуя круг света на асфальте.
«Рита», — сказала Галина Петровна.
«Да?»
«Спасибо.»
Рита не ответила. Она просто придвинулась ближе. С одной стороны было тепло от плеча Лёши. С другой стороны, за Лёшей, сидела женщина в бордовой блузке, которая восемь лет назад потеряла мужа, а сегодня нашла что-то новое.
Фонарь гудел.
Пахло мёдом.
Тетрадь с шестьюдесятью именами лежала дома на кухонном столе, открытая на последней странице. Там, после последнего имени, Галина Петровна вписала ещё одно.
« Рита. »
На следующее утро Рита проснулась в Бибирево, в их съёмной однокомнатной квартире, рядом с мужем. На балконе стоял стул. За окном начинался июль.
На тумбочке лежала страница из тетради с рецептом медовика. Она взяла её накануне. Галина Петровна вручила её ей лично.
« Не жалей мёда. Я серьёзно. »
Рита улыбнулась, не открывая глаз. Подушка пахла чужими духами: свекровь накануне обняла её на прощание, и аромат остался в её волосах.
Деньги на ипотеку были в сохранности. Свадьба обошлась в двенадцать тысяч: скатерти, цветы, пластиковые стаканчики и мёд для торта.
Всё остальное принесли люди.
Шестьдесят два человека пришли не потому, что их пригласили в ресторан, а потому что помнили мальчика на зелёном велосипеде «Кама», женщину в бордовой блузке и мужчину, который никогда не жалел мёда.
Рита повернулась на бок. Лёша спал, тихо посвистывая на выдохе.
Всё было правильно.
Всё было именно так, как должно быть.
