Олеся домыла последнюю тарелку и услышала, как в замке проворачивается ключ – два раза, потом еще раз, с той знакомой заминкой, с которой Вадим всегда открывал дверь после двух бокалов на встрече с кем-то из своих.
Она вытерла руки о полотенце, повесила его на крючок ровно, как вешала всегда, и достала из сумки распечатанную выписку.
Вадим вошел, стянул ботинки не расшнуровывая, бросил портфель на стул и, не глядя на нее, направился к хлебнице. Достал батон, взял нож.
– Это что за «Профит-коучинг», сорок восемь тысяч, восемнадцатого числа? – спросила она вместо «привет», не поднимая головы от бумаги.
– Это инвестиция в себя. Ты каждый раз делаешь такое лицо, будто я деньги в унитаз спустил!
– Я делаю такое лицо, потому что ты не спросил у меня!
– А что, надо было спрашивать? У нас с каких пор у нас совет по каждой покупке?
– С таких пор, когда это не покупка, а половина моей зарплаты!
– Ты вообще в курсе, сколько я приношу в этот дом? Или у тебя в голове только цифры из моего кошелька, а свои ты не считаешь?
– Я считаю оба кошелька, Вадим, потому что кто-то же должен…
Вадим наконец посмотрел на нее, и в этом взгляде уже не было ни вины, ни оправдания – только усталое раздражение человека, которого опять заставляют отчитываться перед бухгалтером.
– Ты хоть спросила, что я там получил за эти деньги? Стратегию роста получил. План, по которому через полгода у меня будет свой продукт.
– У тебя каждые полгода новый план, Вадим. Три года назад это были курсы трейдинга. Потом франшиза кофейни, которая закрылась за два месяца. Теперь коучинг.
– Вот именно об этом я и говорю! – Он повысил голос, но тут же одернул себя, будто вспомнил, что за стеной дочь. – Ты в меня вообще не веришь. Ни разу, ни на секунду не сказала: слушай, а вдруг получится!
– Я говорю, что у нас нет лишних сорока восьми тысяч, чтобы кто-то в интернете рассказывал тебе, какой ты особенный!
Он усмехнулся коротко, Олеся узнала ее, эта гримаса появлялась у него всегда перед тем, как сказать что-то, что потом будет невозможно забрать назад.
– Знаешь, в чем разница между тобой и Кариной? Она в меня верит. А ты нет!
Он сказал это ровно, без крика, будто произносил давно готовую фразу, отрепетированную где-то заране. Олеся хотела спросить, при чем тут вообще Карина, но он уже отвернулся и снял со спинки стула свою куртку.
– Вадим!
Муж резко пошел в коридор, взял с полки в прихожей сумку…
– Ты сейчас куда?
– Туда, где мне не нужно каждый вечер доказывать, что я не идиот! Поживу отдельно.
Олеся осталась стоять посреди прихожей с распечаткой в руке. Сложила ее пополам, потом развернула обратно, потом снова сложила – руки делали это сами, отдельно от головы, которая все еще проговаривала его последнюю фразу на разные лады.
В спальне она в гневе рывком открыла дверцу шкафа и начала выгребать его вещи прямо на кровать, охапками: свитера поверх рубашек, ремни поверх свитеров, старая олимпийка. На дне нижнего ящика, под стопкой футболок, лежал сложенный вдвое лист.
Это была та же самая форма перевода, что лежала сейчас на кухонном столе, только дата стояла другая – на три месяца раньше сегодняшней ссоры. Получатель тот же: К. Р. Соколова. Олеся села на край кровати с бумагой в руке, среди разложенных рубашек мужа.
Она выругалась, достала телефон, открыла банковское приложение, нашла эту же операцию в истории за март – дата совпадала день в день. Потом эту же строку из апреля. Потом еще одну, за май, которую раньше принимала за оплату его абонемента в спортзал, потому что сумма была скромнее и не бросалась в глаза.
Три перевода за три месяца, все на одно и то же имя, все до сегодняшнего разговора про сорок восемь тысяч. Она пролистала выписку дальше назад, до января, но раньше марта ничего похожего не нашла – значит, это началось не когда-то давно и туманно, а в конкретную неделю, которую можно было бы вспомнить, если бы она тогда знала, на что смотреть.
Дверь в спальню открылась, и в проеме встала Соня, в пижаме, с телефоном в руке.
– Мам, ты чего в полутьме сидишь? Свет включи.
– Мне все видно.
– Ты сидишь на полу уже двадцать минут, это нормально?
Соня стояла в дверях, смотрела на разложенные отцовские вещи с таким лицом, с каким смотрят на витрину, где уже понятно: ничего хорошего сегодня не продают.
– Папа опять уехал?
– Уехал.
– Насовсем или как в тот раз, до среды?
– Иди уроки делай, у тебя же контрольная.
– Мам, ты серьезно сейчас про уроки?
Соня сказала это тихо, как-то обреченно, потом сгребла отцовскую одежду обратно в шкаф, закрыла дверцу, ничего больше не сказала и ушла к себе, прикрыв дверь.
***
Через неделю они сидели у нотариуса, в тесном кабинете с запахом типографской краски. Вадим листал документы, водя пальцем по строчкам, пока не остановился на пункте про сберегательный счет Сони.
– А это обязательно сейчас переоформлять на нее? Может, пока на общем оставим, мало ли.
– Мало ли что, Вадим?
– Ну… ситуации разные бывают. Мало ли что случится, вдруг тебе самой понадобится доступ через меня.
– Ситуации у тебя уже были, я все видела по выписке!
Она произнесла это негромко, глядя не на него, а на нотариуса, будто говорила не мужу, а куда-то мимо, в пространство, где эта фраза наконец переставала быть тайной и становилась просто фактом среди других фактов на столе. Нотариус подняла глаза от бумаг, потом снова опустила, сделав вид, что ничего не расслышала.
– Какую еще выписку?
– Ту самую, из-за которой ты сегодня не смотришь мне в глаза…
Вадим хотел возразить что-то про совместно нажитое, про презумпцию, про то, что она опять все драматизирует, но осекся и промолчал.
– На дочь переоформляем сегодня, или я звоню своему юристу, и мы делаем это через суд, с полным раскрытием счетов за три года. Выбирай.
– Ты специально сейчас, при постороннем человеке, вытаскиваешь это на стол?
– Я вытаскиваю это там, где ты уже не сможешь встать и хлопнуть дверью! Как ты делаешь всегда!
Нотариус кашлянула и придвинула к себе следующую папку, всем видом показывая, что не участвует в разговоре. Вадим взял ручку и расписался внизу страницы, не поднимая глаз. Она подвинула следующий лист, и он подписал и его, так же быстро, так же не глядя.
Месяц спустя Олеся сидела на диване с ноутбуком, доделывая отчет, который должна была сдать еще вчера. Соня уже спала, из-под ее двери не пробивалось света, и в квартире было тихо той особой тишиной, к которой Олеся так и не привыкла за месяц без Вадима – непривычно ровной, без чужих шагов на кухне после полуночи. За окном во дворе кто-то безуспешно заводил машину, звук то нарастал, то глох. Экран телефона на журнальном столике засветился незнакомым номером. Она взяла трубку машинально, решив, что звонят по работе.
– Олеся, добрый вечер, это Карина.
Голос звучал бодро и подготовленно, как говорят люди, заранее решившие, каким тоном начать неприятный разговор.
– Слушаю.
– Извините, что поздно, просто… у меня к вам вопрос, скорее рабочий даже.
– Рабочий вопрос ко мне. В десять вечера. От вас, интересно…
Тишина в трубке тянулась достаточно долго, чтобы Олеся успела подумать, что звонок вот-вот оборвется сам собой, но потом Карина откашлялась, будто собиралась с духом перед прыжком в холодную воду.
– Вадим ушел с последнего проекта, – сказала она наконец. – Просто перестал ходить на встречи, через две недели после запуска, представляете?
– Представляю.
– Он говорит, что не чувствует поддержки от команды. А команда – это я и еще один человек, Игорь, мы вложили в этот запуск свои деньги, арендовали студию на три месяца вперед, заказали рекламу…
– Сколько это в цифрах, Карина?
– При чем тут цифры, я говорю про то, что человек просто исчез!
– При том, что вы позвонили мне не поговорить о его самочувствии, а потому что цифры уже не сходятся. Так сколько?
Карина замолчала на пару секунд, потом произнесла сумму быстро, почти скороговоркой, будто хотела проскочить это место разговора как можно быстрее: двести десять тысяч, если считать аренду студии, рекламу в соцсетях и ту часть, которую она сама доплатила из отпускных в июле, когда Игорь сказал, что общий бюджет закончился раньше срока.
Олеся встала с дивана, подошла к балконной двери, но открывать не стала, просто прижала свободную ладонь к холодному стеклу и смотрела, как во дворе завелась какая-то машина и уехала.
– Сколько вы вложили в итоге, Карина?
– Это сейчас неважно, я не для того звоню…
– Важно. Потому что месяц назад, когда мы собирали его вещи, я нашла у себя дома перевод на ваше имя. Мартовский. За три месяца до того, как он ушел из нашей квартиры. Вы тогда уже вкладывали в его «ценность себя», просто в тот момент это называлось иначе…
Олеся слышала, как на том конце кто-то со стуком поставил стакан.
– Вы знали все и молчали?
– Я узнала на неделю раньше. Я не молчала, Карина, я в это время разводилась.
– Вы издеваетесь? – голос дрогнул, впервые за разговор потеряв ту отрепетированную ровность, с которой Карина начинала. – Вы сидели и знали, что он берет у меня деньги, и просто развелись, и мне ничего не сказали?
– А что я должна была вам сказать? Здравствуйте, ваш новый мужчина тратит чужие деньги на себя не первый год, просто у него теперь новый спонсор? Мы с вами не подруги, Карина. Мы с вами даже никогда не виделись…
– Он говорил, что вы его контролировали. Душили инициативу, не давали развернуться, поэтому у него никогда ничего толком не получалось.
Олеся устало усмехнулась, и от этого звука Карина, судя по паузе, растерялась еще больше, потому что явно ждала другой реакции: обиды, крика, попытки оправдаться.
– А как вы сейчас это называете? То, что партнер по бизнесу два месяца не появляется на встречах, а деньги уже потрачены, и рекламная кампания, за которую вы платили, идет непонятно куда?
– Я не знаю, как это называть! – голос сорвался в крик первый раз за весь разговор, по-настоящему, без заготовки, и тут же обрубился. – Что мне теперь, заставлять его отчитываться? Требовать расписки? Вы же как-то справлялись с ним двенадцать лет, вот и скажите мне, как!
– Я не справлялась в том смысле, который вы имеете в виду. Я просто каждый раз знала, на сколько мы влезли в долги, и закрывала это раньше, чем он успевал заметить проблему.
– То есть вы тоже платили за него?
– Я платила за нас. И долго не видела разницы.
Карина хмыкнула коротко, нервно, будто ей стало легче от того, что она не единственная, кто вложился и не получил взамен ничего, кроме объяснений про недостаток веры.
– Я не справлялась, Карина. Я просто платила. Со стороны это выглядит одинаково: дом убран, счета оплачены, ребенок накормлен, на столе всегда есть что поесть. А на деле это разные вещи, просто они дают одну и ту же картинку. Я двенадцать лет думала, что это называется брак.
– А как это называется?
– Бухгалтерия без должности.
Карина глубоко вдохнула…
– Знаете, а он мне так и говорил про вас: она считает каждую копейку, с ней невозможно было развернуться. Я тогда подумала, надо же, какая мелочная женщина!
– А теперь как думаете?
– Теперь я третий день сама считаю копейки, только уже свои, и звоню мелочной женщине спросить совета. Смешно, да?
– Не особенно, – ответила Олеся, и в трубке на секунду стало слышно, как Карина то ли хмыкнула, то ли всхлипнула, не разобрать.
– А ребенок… у вас же дочка, да? Он про нее вообще говорит что-то?
– Про дочь я вас не звала обсуждать.
– Извините. Я просто не понимаю уже, что тут спрашивать, а что нет.
– Так что мне делать? – спросила она наконец другим голосом, без бодрости, без подготовленности, тем растерянным голосом человека, который весь вечер собирался говорить исключительно о деле, а свернул совсем не туда, куда планировал.
– Ничего вы мне не должны спрашивать, я не буду вам советовать, что делать с моим бывшим мужем, это будет странно даже для меня. Скажу одно: если он в следующий раз заявит, что кто-то в него не верит, спросите сразу сумму. У него вера почему-то очень быстро превращается в конкретные цифры.
– А если я спрошу, а он скажет, что я тоже как вы, вечно все считаю?
– Значит, у вас с ним начинается тот же разговор, что был у меня двенадцать лет. Только вопрос, сколько вы готовы его вести.
– А вы бы что сделали на моем месте?
– Я уже сделала, Карина. Просто на моем месте это заняло двенадцать лет, а не три месяца. Вам повезло больше, вы узнали цену раньше.
Карина ничего не ответила, только шумно выдохнула прямо в трубку и тут же раздались гудки – Карина положила трубку первой, без прощания, без последнего слова, и в этой внезапной тишине было слышно, как в комнате Сони скрипнула кровать, будто дочь просто перевернулась во сне.
Олеся посидела еще секунд десять с телефоном в руке, потом положила его на журнальный столик.
***
Утром Соня застала ее на кухне раньше обычного, с чашкой кофе, к которой она так и не притронулась.
– Ты кому вчера так поздно звонила? Я через стену слышала твой голос.
– По работе.
– По работе не звонят в одиннадцать ночи…
– Это была та женщина, да? – спросила Соня, не глядя на мать, разламывая бутерброд пополам… – Из-за которой папа ушел.
– Из-за которой папа ушел, я тебе давно объяснила. Это не она.
– Но звонила она.
– Звонила она.
Соня кивнула, будто получила достаточно ответа, хотя на самом деле ничего толком не узнала, доела половину бутерброда и убрала вторую в контейнер.
***
Через два дня Олеся вела Соню в поликлинику на прививку. В коридоре пахло спиртом и чем-то сладковатым из процедурного кабинета, вдоль стены тянулась очередь на клеенчатых стульях, привинченных к полу еще, наверное, лет двадцать назад. Возле кабинета номер четырнадцать сидел Вадим в той же мятой рубашке в клетку.
При виде них он приподнялся, потом сел обратно, не зная, видимо, положено ли ему сейчас вставать.
– Привет, – сказал он и попытался улыбнуться… – Слышал, тебе Карина звонила.
– Звонила. Спросить, что с тобой делать.
– И что ты ей сказала?
Олеся наклонилась поправить лямку рюкзака на плече Сони.
– Что вопрос не по адресу. Свое «что делать с тобой» я решила еще в марте, когда нашла переводы в ящике под твоими футболками. Ты просто не в курсе, что развод у нас случился на полгода раньше, чем ты собрал сумку.
– Соня, ты как? В школе как дела? – перевел тему он.
– Нормально, – ответила дочь коротко, не отрывая взгляда от кроссовок,.
– А укол не страшно делать? Ты же вроде их не любишь.
– Не страшно уже. Мне не пять лет.
– Соня Веселова, – позвала медсестра, глядя в список.
Олеся взяла Соню за руку и пошла к кабинету, оставив бывшего мужа сидеть на клеенчатом стуле с этой недосказанной фразой и вопросом на лице.
