Лучезара проснулась в тот миг, когда последние звёзды растворялись в разбеливающемся небосводе. Глаза открывать не хотелось, тело, отягощённое сладкой истомой сна, просило ещё мгновений покоя. Но настойчивый, назойливый звук, похожий на вибрирующую струну, упрямо висел в воздухе. Он шёл от окна, распахнутого настежь в летнюю ночь.
Пчела, заблудившаяся в предрассветных сумерках, залетела в комнату и теперь, одурманенная странными запахами человеческого жилья, рвалась на волю. Она жужжала недовольно и тревожно, её мохнатое тельце скользило по холодному, непроницаемому стеклу, лапки цеплялись за гладкую поверхность в тщетной попытке найти зазор, щель, любой выход из этой прозрачной тюрьмы. Потом насекомое, будто набравшись решимости, отлетало к центру комнаты, делало стремительный круг в потревоженном воздухе и снова, с отчаянным упорством, бросалось на невидимую преграду, издавая приглушённый, но оттого не менее отчаянный стук.
Стекло оставалось непреклонным. Оно было тонкой, но непреодолимой границей, отгородившей крошечное существо от бескрайнего мира, полного росных трав, липкого нектара и густого аромата цветущей под окном липы, чьи ветви ласково качались на утреннем ветерке. Пчела попала в ловушку, обманутая искусственным, чуждым природе теплом дома, этим хитрым подражанием солнечному свету и цветочному душистому зову.
— Ах, беспокойная гостья! Неужто и рассвета не дождаться спокойно? — с тихой, лишённой злобы досадой прошептала Лучезара, сбрасывая с себя лёгкое одеяло.
Она встала с кровати, и её босые ноги коснулись прохладных половиц. Легко, почти беззвучно подойдя к окну, она распахнула створки ещё шире, впуская внутрь струю влажного, пахнущего рекой и мятой воздуха. Пчела, замершая на мгновение, будто ослеплённая внезапно открывшимся простором, тут же рванулась навстречу рождающемуся дню. Она растворилась в мягком, розовато-лимонном мареве восхода, исчезла в кружевной дымке, поднимавшейся над спящей рекой.
Девушка облокотилась на деревянный подоконник, положила подбородок на сложенные ладони и задумчиво наблюдала, как ночь отступает, уступая место новому дню. Грудь наполнила волна медового, густого липового аромата. На её губах расцвела лёгкая, счастливая улыбка. Она посидела так ещё немного, слушая пробуждающихся птиц, а потом решительно встряхнула головой, схватила со спинки стула мягкое вафельное полотенце и, ловко перекинув ногу через низкий подоконник, выскользнула во двор.
Трава под ногами была холодной и мокрой от росы. Лучезара побежала по узкой, протоптанной в зарослях мяты тропинке к калитке, затем вдоль плетёного забора, мимо спящих огородов, прямо к реке. Та была томной, неспешной, лишь кое-где подёрнутой рябью от утреннего ветерка, и вся пронизана первыми, ещё робкими искрами восходящего солнца.
Босые ступни девушки чутко ощущали каждый камешек, каждую щербинку на просёлочной дороге, впитывали влажную прохладу подорожника и клевера, потом – тёплое, податливое прикосновение прибрежной глины. Кончики пальцев скользнули по мелкому, с золотистыми вкраплениями ракушек песку, и вот уже всё тело погрузилось в воду.
Девушка вздрогнула и тихо ахнула. Вода после ночи показалась ледяной, обжигающей кожу. Первым порывом было выскочить обратно, закутаться в полотенце и сжаться в комочек, возвращая телу украденное тепло. Но Лучезара лишь упрямо сжала губы, сбила с лица тёмные, распущенные волосы и мощными, уверенными гребками поплыла от берега. Она направлялась к самому сердцу реки, туда, где течение набирало силу и характер, где вода уже не мирилась с тихими заводями и илистым дном, где она могла бурлить и пениться, увлекая за собой всё, что осмелилось бросить ей вызов.
Вскоре Лучезара почувствовала, как тяжелеют руки, как воду будто сгущает невидимый мёд. Течение подхватило её и понесло в сторону, песок и ил скользили по ногам, заставляя кожу покрываться мурашками. Но она не сбавляла темпа, работая руками и ногами в чётком, выверенном ритме. Она не была из тех, кто отступает перед лицом стихии, кто поддаётся панике и бежит к безопасному берегу. Нет! В этой тихой, но отчаянной борьбе двух начал – водного, древнего и неукротимого, и человеческого, юного, упрямого и пылкого – таилось странное, почти первобытное счастье. Оно жило не в мыслях, а в самой крови, в каждом вздохе, в ритме бьющегося сердца, слившегося с ритмом реки.
И вот напряжение отпустило. Река словно признала её право быть здесь, смягчила свой норов. Лучезара почувствовала под ногами твёрдое, каменистое дно, а вода вокруг стала теплее и спокойнее. Она перевернулась на спину, раскинула руки, словно крылья, и позволила течению неспешно нести её. Глаза уставились в бесконечный, разгорающийся голубизной эфир неба, лишь изредка перечёркнутый перистыми облаками. Она смотрела вверх, не мигая, до рези в глазах, до лёгкой боли, а потом закрывала веки и ещё долго видела тот же образ, но преображённый: светлое становилось тёмно-багровым, а тёмное вспыхивало ослепительным сиянием, играя причудливыми метаморфозами.
Лучезара рассмеялась. Звонко, беззаботно, от души. Её смех разнёсся над водой, похожий на переливчатый звон колокольчиков, если бы кто-то пробежал по залитому солнцем лугу, задев каждую хрупкую чашечку.
Вдруг краем глаза она заметила слева движение. Сгруппировавшись, коснувшись дна пальцами ног, она развернулась в ту сторону.
По глади воды плавно скользила лодка. Она разрезала зеркальную поверхность с такой лёгкостью, будто острая сталь рассекала томлённое на солнце сливочное масло. Нос лодки лишь чуть вздымал небольшую волну, вёсла входили в воду беззвучно, почти без всплеска, поднимались вверх, сверкая каплями, и снова опускались – ловко, с едва заметным, мастерским разворотом.
Лучезара прищурилась, пытаясь разглядеть гребца. Кто ещё отважился нарушить покой этого переливчато-росистого часа деревенского утра?
Сердце на мгновение замерло, будто споткнулось, а потом застучало с такой бешеной силой, что отзвуки ударов отдались в висках. Оно забилось в груди той самой трепещущей, живой и настойчивой пчелой, что будила её сегодня. Сердце узнало рулевого ещё до того, как разум смог сложить черты в знакомый образ.
Ларион! Это был Ларион! Он плыл прямо к ней, и даже на расстоянии она чувствовала на себе его взгляд – тёплый, лазурно-синий, согревающий пространство между ними ещё до того, как прозвучит первое слово. Ни у кого больше в округе не было таких глаз, и не было такого голоса, низкого, бархатного, способного проникнуть в самую глубь души и заставить её трепетать от неизъяснимой нежности. Ларион…
— Добрейшего утра! — донёсся до неё его голос, когда лодка остановилась в нескольких метрах, дабы не нарушить её уединение.
Лучезара, сделав пару гребков, чтобы отплыть чуть дальше, улыбнулась в ответ.
— И тебе доброго! Сон бежал от твоих окон?
— М-м… — он сделал вид, что задумался. — Просто кто-то, тяжёлой поступью, словно лесной хозяин, прошёлся мимо нашего дома да разбудил меня. Не ты ли, лесная фея?
— Нет, я скользила бесшумно, как тень. Ни одна травинка не хрустнула под моей ногой. Вини кого-то другого, — парировала она, и в уголках её губ заплясали весёлые искорки.
— Подглядывал? Следил за мной? — она внезапно размахнулась, зачерпнула пригоршню воды и послала серебристый веер брызг в сторону лодки. Несколько капель достигли цели, впитались в тонкую белую ткань его рубашки, сделав её на мгновение прозрачной и обрисовав контуры сильных плеч.
— А разве я виноват, что дома наши стоят плечом к плечу? — с деланной невинностью пожал он плечами. — Ладно, признаюсь. И как ты пленницу-труженицу выпускала, видел, и как через стремнину перебиралась. Луша, сколько раз просили тебя – не играй с Лихогорой! С виду она смирная, как ягнёнок, но стоит ей разгуляться… Захлестнёт, утащит на дно, разобьёт о плывущее бревно – и поминай как звали! Она не прощает фамильярности, она мстит за пренебрежение. Не заплывай так далеко, солнышко, прошу тебя.
Ларион наклонил голову, и тень от полей кепки упала на его лицо. Он приложил руку к груди, туда, где пенилась горячая, живая кровь, где бушевала молодая, всепоглощающая любовь, наполняя всё существо сладким, тревожным томлением.
— Ты ведь знаешь, моего деда Лихогора унесла, живьем в ил закопала, даже нательный крестик не позволила снять. Мать до сих пор рыдает, сюда меня не пускает. А я всё равно прихожу. Тебя караулю…
Лучезара облизала солоноватые от воды губы, потом задумчиво провела раскрытыми ладонями по поверхности, наблюдая, как расходящиеся круги гонятся друг за другом.
— Не тревожься за меня, Ларик. Не суждено мне найти покой на речном дне, не страшна мне твоя Лихогора. А теперь разворачивай свою ладью и плыви к берегу, а я следом. Да не хмурь брови! Я бы и к тебе подсела, да наряд мой нынешний для такого путешествия не подходит. Ну же! Веди меня домой!
Он ещё немного подразнил её, не сводя восхищённого взгляда с её гибкой, просвечивающей через мокрую сорочку фигуры, а потом ловко развернул лодку и направил её к берегу, где, утопая в зелени, притаилась их деревенька Осокинка.
Лучезара плыла за ним, позволяя течению нести себя. Река, будто удовлетворившись утренним испытанием, пропускала её ласково, помогая преодолеть последние метры быстрины и снова ощутить ленивую негу прибрежной воды.
Доплыв до отмели и убедившись, что девушка миновала опасный участок, Ларион вытащил лодку на песок, собрал сухих веток, сложил из них аккуратный шалашик, вынул из кармана замусоленный газетный листок и, чиркнув спичкой, разжёг огонь. Пламя жадно лизнуло сухую кору, затрещало, зашипело на каплях влаги. Неподалёку купался воробышек, брызги от его возни долетали до костра и булькали в огне.
Птица ничуть не боялась юноши, а, напротив, с любопытством поглядывала на него, ожидая угощения. Ларион расстелил на песке клетчатое покрывало, развязал узелок, вынул оттуда душистую краюху ржаного хлеба и щедро кинул горсть крошек пернатому зрителю. Тот радостно чирикнул, попытался взлететь, но, оседлав травинку, принялся трапезничать, кося одним глазом на Лариона, а другим следя за Лушевой, что всё ещё была в воде.
— Эй! Отвернись! — крикнула девушка.
— Да он уже не смотрит! Пернатый давно уставился на меня, выходи! — дразнил он, нарочито вытягивая шею и не отводя глаз.
— Это ты отвернись! Сию же секунду! Или я развернусь и опять поплыву на перекаты, ещё раз потягаюсь с твоей речной дикаркой, посмотрим, кто кого!
Сказав это, она тут же сделала вид, что разворачивается, и мощно заработала руками, устремляясь обратно на середину.
— Стой! Луша, не надо! Я не смотрю, клянусь, отвернулся! Только выходи, глупышка! Совсем замёрзнешь! — Ларион вскочил, замахал руками, а потом демонстративно развернулся спиной, подставив солнцу широкие плечи и сильную спину, обтянутую мокрой от брызг рубахой.
Лучезара проскользнула мимо него, как тень, закуталась в пушистое полотенце и присела у самого жаркого края костра.
С её лица стекали прозрачные, хрустально-радужные капли, губы слегка посинели, а подбородок предательски подрагивал, выдавая холод утреннего купания.
— Всё, можешь оборачиваться, — позвала она, уже успев накинуть поверх сорочки лёгкое ситцевое платье. Она протянула руки к огню, грея ладони, на которых от воды сморщилась кожа.
— Замёрзла? — юноша присел рядом и тоже протянул руки к теплу, а потом, будто случайно, коснулся её пальцев, слегка погладил их и, схватив, прижал к своим губам, таким тёплым и шероховатым.
— Перестань, лучше позавтракаем. Ты ведь не зря целый пир разложил? — Лучезара, мягко высвободив свои пальцы из его тёплого плена, показала взглядом на хлеб и глиняную крынку с молоком.
Ларион согласно кивнул, отпил из крынки сам и передал ей. Напиток был тёплым, прогретым утренним солнцем. Потом он разломил хлеб пополам и протянул ей большую часть.
— Ой, усатая! Граждане, смотрите, Лушева-то усатая! — рассмеялся он, указывая на её верхнюю губу, украшенную белой молочной полоской.
— Да ты сам погляди! Борода до пят! — она быстро провела по губам тыльной стороной ладони и заливисто захохотала, глядя на его подбородок, испачканный хлебным мякишем.
И всё в это утро было прекрасно: и встревоженные голоса птиц, и неумолчное журчание реки, и стремительные стрижи, разрезающие небо, как ножницы, и сама молодость, что рвалась вперёд и ввысь, не оставляя места сомнениям в том, что счастье уже здесь, рядом, и оно бесконечно.
— Луша, а почему твой отец вчера кричал, что мать твоя – ведунья, что порчу на людей наводит? Отчего такая злоба? Он вроде человек современный, грамотный.
Они уже шли обратно, к деревне, по тропинке, утоптанной в высокой траве. Пора было начинать дневные труды.
— Мой отец – грамотный? — Лушева фыркнула. — Да он едва школу окончил. Читает по складам, а уж считать… Ты слышал их вчерашний спор? Да, было… Матушка моя, сама не знает откуда, но порой видит во сне то, что ещё не случилось. Никому об этом не сказывает, знание это – запретное…
— Да ну, не может быть! Выдумывает она! — усмехнулся Ларион.
— Да? Как скажешь. Никто не верит. А помнишь, как Никифоровых дочку, Лельку, в больницу повезли? Если бы чуть позже спохватились, девочка бы не доехала. А моя мать вовремя мамку Лелькину предупредила, всё обошлось…
Ларион остановился, нахмурил свои светлые брови и серьёзно, испытующе посмотрел на девушку.
— И о тебе она видит? Потому ты и знаешь, что не утонешь? — прошептал он почти неслышно.
— Нет. Я свои сны вижу, Ларик.
— Ты тоже? Ой, полно тебе! Врёшь ты всё, сочиняешь! Ладно, мне пора, с отцом сегодня на покос идём. До вечера, рыбка моя золотая!
Она не успела отпрыгнуть, и он быстро, жадно поцеловал её в горячую, пахнущую речной водой и солнцем щёку.
Девушка провела ладонью по его лицу, где уже пробивалась колючая, мужская щетина, мгновенно ответила на поцелуй лёгким прикосновением губ к его углу рта и стремительно убежала, закинув мокрое полотенце на плечо…
— Куда это ты изволила сбегать? С кем? — мать встретила Лушеву на крылечке, вытирая руки о фартук. — Что за мода у тебя взялась – чуть свет на улицу? Нечего по деревне шляться. Полотенце? Купалась? Опять?! Я же просила – не ходи туда!
— Но, мамуля! Всё же хорошо, я отлично плаваю, а по утрам река такая… такая, что слов не подобрать…
Лушева подняла глаза к небу, и в них заплясали мечтательные искорки.
— Знаем мы эту реку! Вон крадётся к себе в избу, с узелком да с губами, что маков цвет, — мать Лушевы, Дарья, кивнула на соседний участок, где у калитки как раз мелькнула фигура Лариона. — Смотри, дочка, я тебе наказывала: если не уберёжешь себя, так отхожу я тебя по бокам твоим мягким, мало не покажется! Плавает она, поглядите только…
Даша ещё долго ворчала, тихо, почти шёпотом, чтобы не услышал муж, Вилен, что ковырялся у сарая, натачивая косу. Он тоже собирался стричь ловкими, отточенными движениями молодую, сочную траву на поляне. Там председатель задумал строить новый клуб, и место нужно было расчистить.
— Мамочка, я всё помню, всё знаю. Ты у меня самая лучшая, и я никогда не ослушаюсь тебя, родная! — Лушева, переодевшись в сухое и дав матери немного успокоиться, подошла к ней сзади и бережно, словно маленькую, хрупкую птичку, обняла, прижалась лицом к её сильной, тёплой спине, зажмурилась и вдохнула мамин запах – травный, душистый, с горьковатой ноткой полыни и сладким шлейфом донника…
— Ларик! Где пропадал, парень? — Николай, отец юноши, увидел сына у калитки, вышел на дорожку и строго оглядел его с ног до головы. — Пора нам, идти нужно, а то в самый солнцепек работать придётся. Бери косу, вон твоя стоит, пойдём, что ль?
— Пойдём, батя! — Ларион спокойно кивнул, поставил на лавку пустой кувшин из-под молока, которым угощал Лушеву, вытряхнул из узелка последние крошки, ловко взвалил на плечо острую, блестящую косу и зашагал за отцом, чья широкая спина уже скрывалась за поворотом.
Поглядывая им вслед, с подоконника спрыгнула полосатая кошка Мурка, пристроилась рядом с кувшином и принялась старательно вылизывать розовым язычком остатки молока…
Мужики работали ладно, в унисон. Размахивались широко, а потом подсекали упругую траву под самый корень. Та падала к их ногам мясистыми, сочными ворохами, вокруг разлетался терпкий, тёмно-зелёный сок, въедающийся в кожу и заставляющий некоторых чихать.
— Ох, и злая нынче трава! Говорил я, погодить надо! — ворчал дядя Мирон, пожилой мужчина с жидкой седой косой, заплетённой у самого затылка. — Подождали бы недельку, тут бы и делать было нечего, солнышко бы само всё высушило, а сейчас… Эх! — махнул он рукой и смачно чихнул, перечисляя по привычке всех родственников до седьмого колена.
— Не пыхти, дядя Мирон! Управимся! Только если не разорвёт тебя от такого громогласного
