Судьба закинула её в грязное зеркало, где отражалась не та, а лишь тень надежды.
Дочь пропала, когда ей исполнилось четырнадцать лет.
Тамара отчетливо помнила тот день: они поссорились, потому что она отказалась отпустить дочь на ночёвку к подруге на даче. Обидевшись, девочка выбежала под дождь — без одежды, без сумки и денег, взяв с собой лишь телефон.
Когда вечером Тамара, обежав все дворы и подруг дочери, направилась писать заявление в полицию, её долго уговаривали не волноваться — мол, девочка побегает немного и вернётся.
Но она так и не вернулась.
Тамара не прекращала поиски ни на один день, хотя со временем все отступили: полиция, поисковые отряды, даже муж.
С мужем они почти год жили раздельно.
В первый год после исчезновения они были практически командой — он всячески поддерживал Тамару, вместе расклеивали объявления, уверял, что Надя обязательно найдётся.
Несмотря на это, полиция изрядно потрепала нервы Игорю: он не был биологическим отцом Нади, хотя воспитывал её с двух лет, а кто-то из подруг пожаловался, что Игорь был чрезмерно строг и даже психовал. — Представляешь, они думают, что это я с ней что-то сделал, — плакал потом Игорь, а Тамара пыталась его утешить.
Разумеется, Игорь ни в чем не был виноват.
Он оказался намного лучшим отцом, чем настоящий отец Нади. — Я повелась на романтику «Крёстного отца», — позже признавалась Тамара мужу. — Все знали, что он бандит, да ещё старше меня на пятнадцать лет.
Я была совсем юной и наивной.
Мне повезло, что его посадили.
Он даже не узнал о рождении Нади.
Тамара любила дочь безумно.
К отцу ребёнка у неё не осталось никаких чувств.
Но девочка получилась именно такой, какой мечтала быть сама Тамара.
С десяти лет она знала, что непременно родит дочь.
Барби не интересовались, а вот пупсов у неё было огромное множество.
А потом появилась Надя — самый настоящий живой пупс. — Я чувствую, что она жива, — не раз повторяла Тамара. — Я это знаю, понимаешь?
Игорь отводил глаза и молчал.
Раньше он тоже верил в это, но спустя год поисков отчаялся.
Тамара на него сердилась, между ними начались ссоры, и в итоге Игорь переехал в свою старую квартиру.
Там он и остался.
Иногда Тамара навещала его — они говорили о Нади, она готовила ему суп, а он тайком подкладывал деньги в её сумку.
В тот день она также поехала к Игорю.
Город был влажным и серым, словно в тот самый день, когда пропала Надя.
Эта влажность въелась в душу Тамары навсегда, став фоном всей её жизни.
Она шла по мосту, глядя на мутную воду канала, и размышляла о том, что за три года ни одной зацепки не появилось.
Чтобы оплатить услуги частного детектива, Тамара сменила работу и занялась дизайном интерьеров элитных квартир в модных новостройках, но даже это не принесло результатов.
У основания моста, у старого каменного парапета, сидела цыганка.
В пестрой, яркой юбке и с темными, мрачными глазами.
Она что-то бормотала, протягивая руку.
Прохожие обходили её стороной, делая вид, что не замечают.
Тамара обычно тоже избегала её.
Суеверия были роскошью, на которую сейчас не могла позволить себе тратить силы.
Но сегодня что-то внутри сжалось.
Возможно, отчаяние достигло той черты, когда готова ухватиться хоть за какую-то надежду, даже если она иллюзорна.
А может, её тронула стойкость женщины, которая несмотря на дождь и равнодушие прохожих, сохраняла упрямое достоинство.
Тамара остановилась, порылась в сумке и вынула купюру в тысячу.
Она вложила деньги в жесткие, шершавые пальцы цыганки. — На тебе печать горя, — голос женщины был низким и хриплым. — Ты ищешь.
Это прозвучало не как вопрос.
Тамара молча кивнула, ощущая внезапную, нелепую слабость.
Женщина смотрела на неё, и её чёрные, словно маслины, глаза словно проникали сквозь время. — Скоро найдёшь, — выдохнула цыганка. — Твоя девочка.
Скоро.
Но будь осторожна.
Тень за тобой ходит.
Сердце Тамары громко ударило в груди. «Скоро».
Это слово отозвалось эхом внутри, заглушив голос разума.
Она хотела узнать, что значит «тень», но женщина уже отвернулась, уставившись в воду канала, и разговор был окончен.
Тамара пошла дальше, и странное чувство поселилось в ней — мучительное сочетание надежды и леденящего страха.
Вечером, просматривая почту на ноутбуке, она почти забыла об этом эпизоде, когда увидела сообщение: «Здравствуйте, Дарья!
Не знаю, стоит ли писать.
Но я видел вашу дочь.
Три дня назад, в Нетешине, на автовокзале.
Она просила денег, рассказывала, что сбежала из плохой семьи.
Я дал ей немного и тайком сфотографировал, потому что потом вспомнил про ваши листовки.
Очень похожа.
Прилагаю фото.
Готов помочь, у меня есть информация, но сам нуждаюсь в помощи.
У меня долги, нужно 300 тысяч гривен, чтобы решить проблему.
Помогите, и я расскажу всё.
Полицию не вызывайте, они везде куплены, все узнают — и тогда ей конец».
Тамара открыла вложение.
Фото было зернистым, сделанным издалека.
Девушка в капюшоне отвернулась, видна была лишь часть профиля — нос, скулы, линия подбородка… Сердце Тамары упало в пятки.
Девушка была очень похожа на Надю.
Пугающе похожа.
Это могла быть она. «Скоро найдёшь», — эхом прозвучали слова цыганки.
Она позвонила Алексею.
Его голос звучал сонно и устало. — Серж, мне написали.
Прислали фото.
Её видели.
Она жива!
Она читала письмо, запинаясь и задыхаясь.
На той стороне провода повисла тяжелая пауза. — Дарья, — наконец произнёс он.
Он всегда называл её Дарьей, когда собирался сообщить неприятное. — Это мошенники.
Просто банальный развод.
Ты же понимаешь. — Но фото!
Я вышлю тебе, посмотри! — Фото — это ничего.
Это мог быть кто угодно.
Или даже подделка.
Триста тысяч?
Это же обман!
Пожалуйста, не совершай ошибку.
Его прагматичный взгляд, эта железная, непоколебимая мужская логика, всегда приводили её в бешенство.
Раньше он был уверен, что Надя жива, но теперь видел в происходящем лишь уловку. – А если это действительно правда?
Я не могу позволить себе такой риск! – Ты рискуешь остаться без денег и получить ещё большее разочарование.
Подумай хорошенько.
Тамара повесила трубку.
Опять их разговор закончился на тяжёлой, привычной ноте взаимного непонимания.
Деньги.
У неё таких денег не было.
Все средства уходили на поиски Нади.
Тамара сидела в своей тихой квартире, которая превратилась в гробницу её надежд, и смотрела на размытый портрет дочери. «Тень идёт за тобой».
Может, это тень мошенников?
А может, тень самой судьбы, протягивающей ей последний шанс?
На следующее утро она пришла на работу с тщательно скрываемой тревогой в душе.
Василий Николаевич, её начальник, сразу заметил это.
Он всегда понимал её настроения.
И тут же пригласил её в кабинет, залитый утренним светом, предложил кофе. – Тамара, у тебя лица нет.
Что случилось?
Она не собиралась рассказывать ему.
Это было слишком личное, слишком унизительное.
Но под его спокойным, сочувственным взглядом все преграды внутри рухнули.
Она поведала о цыганке, о письме, о разговоре с Алексеем.
Только сумму не упомянула.
Василий Николаевич молча слушал, не перебивая.
Его лицо оставалось серьёзным. – И что ты намерена делать? – мягко спросил он, когда она замолчала. – Я не знаю.
У меня нет нужной суммы. – Сколько? – Триста тысяч, – выдохнула она, чувствуя, как стыд разгорается внутри.
Он не засмеялся, не назвал её наивной, не начал читать лекции о мошенничестве.
Он откинулся на спинку кресла и несколько секунд смотрел в окно. – Я дам тебе деньги, – сказал он наконец.
Тамара застыла от неожиданности. – Василий Николаевич, я не знаю, когда смогу вернуть их. – Не нужно возвращать.
Если это она – деньги не жалко.
Если нет, – он пожал плечами. – Значит, так было суждено.
Деньги ушли мгновенно.
Один электронный перевод – и на счёте зияла пустота, пугающая и огромная.
Но Тамара не думала о деньгах.
Она думала о сообщении, которое пришло через час после перевода.
Незнакомый номер, короткий текст: «Вчера вечером вашу дочь видели в Каменец-Подольском.
Она заходила в аптеку на улице Шевченко, 34.
Больше ничего не знаю». «Скоро найдёшь».
Слова цыганки звучали в памяти навязчивым, почти мистическим эхом.
Она позвонила Алексею.
На этот раз голос у неё был твёрдым, почти приказным. – Мне нужна твоя машина.
И твоя помощь.
Её видели в Каменец-Подольском.
Он вздохнул.
Этот вздох она уловила даже через трубку – усталый, полный предчувствия. – Тамара, это ловушка.
Ты поедешь туда, и с тебя вновь потребуют деньги… – Я не просила твоего мнения! – голос дрогнул. – Я прошу машину.
Если не хочешь, я сама как-нибудь доберусь.
На такси.
Автостопом.
Мне всё равно.
Наступила пауза.
Она слышала его дыхание. – Хорошо.
Надеюсь, я смогу собраться и отпроситься с работы?
Выехать завтра утром.
Он приехал молчаливым, лицо было как маска.
Тамара села на пассажирское сиденье и вдохнула привычный пыльный аромат, смешанный с его хвойным парфюмом.
Это был запах их прошлой жизни, жизни, где ещё жила надежда.
Сейчас он казался горьким.
Первый час они ехали в молчании, густом и напряжённом, словно туман за окном.
За чертой города простирались поля, серые от дождя.
Алексей первым нарушил молчание. – Ты хоть осознаёшь, на что идёшь?
Ты перевела триста тысяч незнакомому человеку.
По анонимному письму.
Это даже не наивность, это… – Это что? – она повернулась к нему, и вся накопленная за месяцы разлуки обида прорвалась наружу. – Это отчаяние?
Да?
А ты знаешь, что значит отчаяние?
Ты перестал бороться, как только стало сложно!
Как только полиция отстала, и волонтёры разошлись по домам.
Тебе стало неудобно, ты вымыл руки!
Он резко снизил скорость, словно получил удар. – Это ужасно несправедливо, Тамара.
Я был с тобой до конца.
Я прошёл через все допросы, эти унизительные подозрения… А ты просто решила, что мне всё равно. – А разве не так? – выкрикнула она, сама пугаясь своей горечи. – Ты сдался!
Ты живёшь в своей квартире, ходишь на работу, у тебя новая жизнь!
И для тебя это всего лишь «глупость», которую я совершаю!
Потому что она тебе не родная!
Чужая кровь – чужие слёзы, да?
Машина резко свернула к обочине, шины заскрипели по гравию.
Машина резко свернула к обочине, шины заскрипели по гравию.
Алексей выключил двигатель и повернулся к ней.
Его лицо побледнело, а в глазах горела такая боль, что Тамара невольно отпрянула к дверце. – Никогда, – выдохнул он хрипло, – никогда не разговаривай со мной так.
Я воспитывал её с самого двухлетнего возраста.
Я учил её ездить на велосипеде.
Я сидел у неё возле кровати, когда температура поднималась почти до сорока.
Я… – голос его оборвался, и он с силой ударил по рулю.
Резкий звук разорвал тишину салона.
Он тяжело дышал, глядя в лобовое стекло на унылый пейзаж. – Она всегда была для меня своей.
Моей дочерью.
И когда она исчезла, я не опустил руки, Тамара.
Я сломался.
Я больше не мог выносить тот взгляд, с которым ты смотрела на меня, надеясь на то, чего я уже не мог дать.
Я не выдержал.
Прости.
Тамара смотрела на его напряжённые плечи и на затылок, где появилась первая седина именно в тот год.
Вдруг она с ужасной ясностью осознала, что ошибалась.
Он не предал её.
Он сгорел сам.
И её слова поразили его именно там, где не было защиты, – в отцовстве, которое кто-то когда-то посмел поставить под вопрос.
Она не знала, что ответить. «Прости» сейчас звучало бы пусто и мелко.
Она просто молчала, пока Алексей заводил машину, вытирая лицо тыльной стороной ладони, и снова выезжал на дорогу.
Дальше они ехали в гнетущей тишине.
Каменец-Подольский встретил их сонным равнодушием.
Они объехали все аптеки на улице Шевченко.
Тамара, стараясь не смотреть в глаза Алексею, показывала на телефоне заветное, уже изношенное фото фармацевтам, охранникам, женщинам на кассе. «Нет, не видели». «Не помню». «Все молодые, одинаковые».
Ответы звучали как тупые удары ножом – не смертельные, но изматывающие.
Они зашли в забегаловку напротив, где пахло жареным луком и пивом.
Тамара заказала два кофе, больше чтобы сделать паузу, чем из желания пить.
Алексей молча сидел, глядя в запотевшее окно. – Эй, – позвала Тамара парня, который разносил заказы, худого и с усталыми глазами. – Ты не видел такую девочку? – она снова протянула телефон.
Парень на мгновение задержал взгляд, лениво пожал плечами. – Вроде на вокзале часто зависает.
Попрошайничает.
Сердце Тамары сжалось. «Попрошайничает».
От этих слов стало физически плохо.
Она сделала глоток горячего кофе, обжигая язык, лишь бы почувствовать хоть что-то, кроме ледяного ужаса.
Они заметили её у входа.
Девочка стояла, прислонившись к стене.
В капюшоне, натянутом на голову, в потёртой куртке.
Тамара замерла, схватив Алексея за руку.
Мир сузился до этой точки. – Надя? – выдохнула она, сделав шаг.
Девочка подняла голову.
И в тот первый, безумный момент, сквозь грязь и усталость на лице, Тамара УВИДЕЛА её.
Ту же линию бровей, разрез глаз.
Это была Надя.
Её дочь.
Она почти побежала, спотыкаясь, не замечая ничего вокруг. – Надя!
Дочка!
Девочка прищурилась, оценивающе взглянула на неё сверху вниз.
И в этот момент иллюзия рухнула.
Черты были похожи, да.
Но это было сходство портрета и неудачной копии.
Лицо казалось моложе и грубее, а в глазах не было обиды пропавшего ребёнка, а стояла дерзкая, уличная сообразительность взрослевшего зверька. – Чего? – сипло спросила девочка. – Я думала… ты моя дочь, – голос Тамары дрогнул.
Она показала фото. – Её зовут Надя.
Ты не видела её?
Девочка коротко рассмеялась, словно хрипло кашлянула. – Надя?
Нет, не встречала.
Меня Лена зовут.
Она помолчала, изучая расстроенное лицо Тамары, её дорогую, но растрёпанную после бессонной ночи одежду. – А чего, можно меня и Надей звать, если надо.
Я хоть кем буду, лишь бы с той бабкой не жить.
У неё совсем крыша поехала, сил нет.
Так что смотрите – могу быть вашей дочкой.
Бесплатно, если что.
Она сказала это с такой откровенной, почти звериной прямотой, что у Тамары перехватило дыхание.
Это была не её Надя.
Её Надя, даже сердясь, оставалась девочкой из хорошей семьи.
Эта же была другим существом, выросшим в иной вселенной.
Алексей подошёл, молча положил руку Тамаре на плечо.
В его прикосновении не было «я же говорил», лишь тяжёлое, общее горе.
Он вынул из кармана несколько купюр и протянул их Лене. – Держи.
Береги себя.
Лена ловко схватила деньги и спрятала их в карман. – А вы, даже если свою найдёте, всё равно меня возьмите – со мной веселее будет.
Если что, меня днём почти всегда на вокзале можно найти.
Она снова натянула капюшон и отвернулась, показывая, что разговор окончен.
Тамара позволила Алексею отвести себя к машине.
Она села на пассажирское сиденье и закрыла лицо руками.
Не от слёз – слёз уже не было.
Просто от бессилия.
Она гналась за тенью, потратила безумные деньги, ранила единственного человека, который ещё был рядом, и всё, что она нашла – это грязное, искажённое зеркало, в котором с ужасом узнавала возможную судьбу своей дочери.
Обратная дорога напоминала перевозку хрупкого, но ядовитого груза.
Они ехали в плотном молчании, каждый прикованный к своему окну, к мелькавшим за стеклом огням, которые не могли развеять мрак внутри.
Тамара чувствовала, как внутри накапливается нечто тяжёлое и бесформенное – не просто разочарование, а нечто большее.
Отчаяние, смешанное с отвращением к самой себе.
Мысли вновь возвращались к одной и той же теме: «Чужой ребёнок.
Чужой.
А если бы это была Надя?
Могла ли она стать такой?» Этот вопрос причинял острую боль. – Тормози.
Это слово вырвалось само собой, тихо, но с такой неизбежностью, что Алексей даже не стал спрашивать, а плавно свернул на обочину.
Машина остановилась.
В салоне воцарилась гнетущая тишина.
Он не оборачивался к ней.
Просто ждал. – Она сказала: «лишь бы с этой бабкой не жить», – прошептала Тамара, глядя в темноту. – Сказала это так, словно умоляла о помощи.
Не напрямую.
Но я услышала.
Алексей молчал.
Он сжал руль до белых костяшек пальцев. – Мы не в силах забрать всех несчастных детей, Тамара, – голос его прозвучал устало. – Я понимаю.
Но мы можем взять одну.
Одну, которая сама попросила.
Которая похожа на неё.
Наконец он повернулся к ней.
В его взгляде не было сопротивления.
Она увидела ту же боль, такое же признание: образ грязной, грубой Лены отпечатался и в его душе. – Поедем обратно? – тихо спросил он.
Лену обнаружили на том же месте, у вокзала.
Она жевала жареный пирожок.
Увидев их, не удивилась, будто ожидала. – Чё, забыли? – хрипло сказала она. – Хочешь показать, где живёшь? – спросила Тамара. – С бабкой.
Лена пожала плечами, но в её глазах мелькнул явный интерес. «Богатые лохи, сейчас опять денег дадут», – казалось, говорила её ухмылка.
Разваливающийся дом на окраине города, в частном секторе, давно превратившемся в свалку.
Ржавые заборы, покосившиеся сараи.
Дверь открылa высокая, худощавая женщина с седыми волосами, туго собранными в пучок.
Её лицо напоминало пергамент, покрытый морщинами, но в осанке угадывалась прежняя гордость.
И глаза – холодные, оценивающие.
Знакомые.
Тамара застыла.
Весь мир перевернулся на мгновение. – Ольга Петровна? – выдохнула она.
Женщина сузила глаза и внимательно всмотрелась в лицо Тамары.
Затем губы её искривились в нечто похожее на улыбку. – Тамара?
Какими судьбами!
Это он тебя прислал?
Павел?
Где он?
Что с ним?
Голос сохранил свой низкий металлический оттенок.
Голос матери её первого мужа.
Женщины, которая когда-то смотрела на Тамару, дочь учительницы, словно на безумную. – Павел?
Нет… Мы просто случайно встретили Лену, и… Где он?
Лена что – его дочь?
Внезапно Тамара поняла, почему девочка так напоминает её собственную дочь.
И это осознание свело живот её резкой болью. – Не знаю, где он.
Сбежал.
Не поделили что-то.
Долги у него были такие, что… Пришлось всё продать – и квартиру в центре, и дачу.
Приехали сюда.
А эту – пристроить некуда, – она кивнула в сторону Лены, которая с интересом наблюдала за происходящим. – Мать её давно ушла.
Вот и тяну.
Хотя она мне в тягость.
Вся в мать пошла – грубая, дерзкая, да ещё и ест за двоих!
Попробуй прокорми.
А за бутылкой для бабушки сбегать – это она не может!
Тамара обернулась к девочке.
Та смотрела на неё холодным, неподвижным взглядом.
Лена слушала, не меняя выражения лица, словно речь не про неё.
Эта отстранённость была страшнее любых слёз. – Лена, – произнесла Тамара, и сердце её забилось бешено.
Она не думала о последствиях.
Думала лишь о том, что оставить девочку здесь – всё равно что согласиться с тем, что и Надя могла бы так же исчезнуть в чуждом и суровом мире. – Хочешь поехать с нами?
Алексей резко повернулся к ней, но молчал.
Он просто ждал.
Лена медленно перевела взгляд с Тамары на бабушку и обратно.
Её лицо оставалось каменным. – А у вас душ есть?
Горячая вода? – Есть, – кивнула Тамара. – И кормить будете? – Будем. – Ну, тогда поехали, – пожала она плечами, будто соглашалась на прогулку в парк.
Ни радости, ни волнения.
Только холодный, расчётливый подход.
Ольга Петровна фыркнула. – Забирайте.
Одна забота меньше.
А ты молодец – вовремя от Павла сбежала.
Сын мой пошёл не той дорогой, не той… – Вы что, моего отца знаете? – насторожилась Лена. – Знала.
Очень давно, – ответила Тамара уклончиво.
И вот они снова оказались в машине.
Теперь на заднем сиденье, поджав ноги и уставившись в окно, сидела Лена.
Она молчала.
Тамара смотрела через лобовое стекло на дорогу, уходящую в ночь.
Она не обрела свою дочь.
Зато приобрела чужую.
И в тишине салона, нарушаемой лишь равномерным гулом мотора, ей показался тихий, почти неслышный вздох – вздох тени, которая теперь навсегда останется воспоминанием…
